|
С изобретением письма возникла возможность широкого революционного преобразования этой внешней области коммуникации, и в большинстве случаев эта возможность была использована. На стадии чистой культуры памяти или допись- менных систем нотации промежуточное и внешнее хранилище коммуникации остается тесно связанным с коммуникационной системой. Культурная память практически совпадает с теми смыслами, которые обращаются внутри группы. Только с появлением письма в узком смысле появляется возможность обособления и усложнения этой внешней области коммуникации. Только тогда складывается память, выходящая за пределы передаваемого и коммуницируемого в каждую отдельную эпоху смысла, которая настолько же шире области коммуникации, насколько индивидуальная память шире сознания. Культурная память питает традицию и коммуникацию, но не исчерпывается ими. Только так можно объяснить разрывы, конфликты, нововведения, реставрации, революции. Это вторжения того, что находится по ту сторону актуализованного на данный момент смысла, возвращения к забытому, возрождения традиции, возвращение вытесненного — типичная для письменных культур динамика, из-за которой Клод Леви- Стросс и назвал их «горячими обществами». В случае письма, как в случае любого сложного орудия, причем в гораздо более острой форме, проявляется диалектика расширения и отчуждения. Автомобиль как экстериоризация естественного двигательного аппарата делает возможным немыслимое прежде расширение радиуса человеческого передвижения, но его неумеренное использование ведет в то же время к ослаблению естественной человеческой подвижности. Эта отмеченная уже Платоном проблема занимает психологов и по сей день7. Однако возможности внешнего хранения информации затрагивают не только индивида, но и, прежде всего, общество и коммуникацию, на которой оно основано. Здесь экстериоризация смысла вызывает диалектику совсем другого рода. Положительным новым формам запоминания и удержания на тысячелетия соответствуют отрицательные формы забвения путем складирования, а также вытеснения путем манипулирования, цензуры, уничтожения, переписывания и подмены.
Чтобы описать эту динамику и суметь связать ее с историческими изменениями в технике записи, в социологии групп носителей, в средствах и организации хранения, передачи и циркуляции культурного смысла, одним словом, как обобщающее понятие для функциональных рамок, описываемых выражениями «складывание традиции», «обращение к прошлому», «политическая идентичность, или политическое воображение», нам и требуется понятие культурной памяти. Эта память — культурная, потому что она может осуществляться лишь искусственно, в рамках институций, и в то же время это — память, потому что она функционирует по отношению к социальной коммуникации совершенно также, как индивидуальная память по отношению к сознанию. Высказанное в книге Сап- cik/Mohr, 1990 предложение употреблять вместо метафоры «культурная память» привычное слово «традиция» ведет к такому же урезанию феноменологии и динамики культуры, каким было бы сведение понятия индивидуальной памяти к понятию сознания. Но мы не хотим спорить о словах. Как бы ни обозначить эту внешнюю сторону социальной традиции и коммуникации, важно лишь, чтобы она попала в поле зрения как феномен sui generis, как сфера культуры, где сплетаются традиция, историческое сознание, «мифомоторика» и самоопределение, и которая — что самое важное — подвержена многообразно обусловленным историческим изменениям, в том числе процессам, обусловленным технической эволюцией средств коммуникации.
Реклама
требования пожарной безопасности
|
